В.Т. Кудрявцев - Личностный рост как проблема гуманитарного знания


В заголовок настоящего доклада вынесено словосочетание «личностный рост». Почему этот термин предпочтен привычному «развитию личности»? Дело в том, что  понятие «личностный рост»  - в отличие от понятия «развитие личности» - прямо указывает на специфический вектор становления: движение к вершинной полноте человеческого бытия через «самонесовпадение», самопреодоление, саморазвитие, самостроительство, самопреображение. Эти понятия (метафоры) хорошо известны гуманитариям, поскольку за ними стоят традиционные ценности европейской, шире - евразийской культуры. Вместе с тем, вопрос о том, какова логика указанного движения, в котором эти ценности приобретают как телеологический, так и инструментальный смысл, остается открытым для современной гуманитаристики. Нередко она сводится к формуле «от простого к сложному», с которой подходило к изучению феноменов развития классическое естествознание. Однако уже опыт естествознания XX столетия (изучение термоядерных реакций, астрофизика, генетика, геобиохимия, молекулярная электроника и др.) продемонстрировал ограниченность этой формулы. Тем более, она принципиально чужеродна природе гуманитарного знания – особенно там, где его предметом становится личностный рост человека.  

 

Личность: посвящение в простоту

 

Все гениальное - просто. И, пожалуй, самое удивительное  – не в самой этой простоте. Самое удивительное в том, что она способна приоткрываться самым разным людям. И тем, которые, казалось бы, далеки от творчества. И тем, которые не могут похвастаться большой культурой – по обычным меркам. И тем, которым подчас недостает образованности, казалось бы, необходимой, чтобы прочувствовать эту простоту. Конечно, прочувствовать, еще не значит осмыслить и оценить. Только последнее дает возможность различать гениальную простоту и ту, что хуже воровства. Но и в этом случае различения  даются не всегда легко. Например, простота азбуки – она гениальная или какая-то иная? Понятно, что я имею в виду не данную книгу, выдержавшую с такого-то года такое-то количество изданий, а азбуку как изобретение человечества… 

Гегель однажды сказал о философии Спинозы: она – достаточно проста, и в принципе ее легко понять. Эту сентенцию сочувственно цитировал и Э.В. Ильенков. Однако спинозовская философия легка (=открыта) для понимания и именно в этом смысле  проста лишь потому, что придает завершенную форму, укладывает в «клеточку» сложнейшую конструкцию мироздания. В «клеточку» тождества «порядка вещей» и «порядка идей». Нет ничего больше в этой «клеточке», кроме идеи этого тождества. В остальном она – пустая, логически простая (Гегель). Нет даже клеточной жидкости, живительного раствора, который сращивает воедино вышеуказанные порядки, их единство, по Спинозе, изначально: мышление – атрибут субстанции. У Аристотеля он присутствовал – в виде энтелехии. Окказионалисты Гейлинкс и Мальбранш добавили в состав этого «раствора» ингредиент божественного чуда, соединяющий протяженное и непротяженное, уподобив его эликсиру алхимиков. Этот живительный «раствор» появится и позже: у Фихте, который усмотрит в нем активность самосознания, у Гегеля, который назовет его деятельностью духа, у Маркса, который превратит эту деятельность в функцию живых людей, творящих свою историю. А вот, у Спинозы его не было.

Но простота-пустота спинозовской «клеточки» напоминала сложно организованный вакуум современных физиков, структура которого в особых формах может быть актуализирована. Эту содержательную наполненность клеточки Спинозы и увидел Э.В. Ильенков. Он ровным счетом ничего не примыслил к ней, а только «отретушировал» ее (Л.К. Науменко). И одновременно - отшлифовал до максимальной прозрачности, как это некогда делал со своими линзами шлифовщик Барух Спиноза.  Впрочем, задолго до Спинозы и Ильенкова восточным диалектиком было сказано: «Дао пусто, но в действии неисчерпаемо» (Лао-цзы)… Ильенков просто «заставил» действовать - каждый раз заново утверждать свою всеобщность в мире - Спинозовскую «мыслящую вещь» (res cogitans) в образе «мыслящего тела» (corpore cogitans) – то, что Спиноза лишь имплицировал[1].  Но ведь это «лишь »  - так много!  Это – не «аз материализма», а «начало всякого философствования» (Гегель). Чувствуете разницу? 

«Клеточка» Спинозы подобна образу скарабея в агате у Р.М. Рильке:

 

                                            О, какая даль пространств в охвате:

                                            Звезд почти касаешься рукой!

                                            На увековеченном в агате

                                            скарабее видишь пред собой

                                            бесконечность этого простора,

                                            в камне претворившего свой вид.

                                           Ты его вбираешь каждой порой,

                                            он и сам к тебе благоволит.

 

Скарабей Рильке – антипод «каменной бабы» Владимира Маяковского: «Я сухой, как каменная баба // Меня выдоили...».  Так и «клеточка» Спинозы  - оживленный и выращенный Ильенковым философский кристалл -  антипод  бессодержательной, хотя и всеохватной, пустоты  «предустановленной гармонии мира», которая ни к кому и ни к чему не благоволит, ибо не нуждается в этом. Намекаю не на Лейбница, хотя привожу его термин: речь – о любой натурфилософской картине мира, какими бы разнообразными эмпирическими тонами она не была бы расцвечена. С Лейбницем все сложнее. Было бы интересно реконструировать его монадологию в логике осмысления Спинозы Ильенковым. Но оставим это дело философам, если они сочтут его стоящим.        

По своей тривиальности с тезисом о том, что «все гениальное – просто», может достойно соперничать констатация сложности, извилистости и непредсказуемости маршрутов порождения гениальной простоты. Для психолога вся эта «сложность» чрезвычайно важна - в той части, в какой эти маршруты пролегают через внутренний мир самого творца. Но не станем забывать, что «гениальная простота» - всегда кому-то адресована. Эта адресованность и есть главный мотив «упрощения сложного». «Сложное» для  адресата - лишь чья-то интимная творческая кухня, которую не принято выставлять напоказ. Когда о книге или музыке говорят: она - сложна, это - вовсе не комплимент. (В свое время, например, Андрей Тарковский «отбивался» от таких «комплиментов».) Здесь скрытое указание на то, что именно эту свою кухню творец и явил на свет божий вместо того, чтобы явить откровение, которого от него ожидали. Откровение - в виде «клеточной» категории разума, способной объять мир,  стихотворной строки или музыкальной гармонии, доносящей до многих (не только для избранных!) завершенный в своей простоте смысл их бытия - такой же чувственный, близкий и незамысловатый, как поцелуй матери. И даже… технического изобретения,  нажав на кнопку которого вы вмиг радикально меняете уклад своей жизни. Для вас откровение – не в его устройстве, а в том, что с ним вы уже не можете действовать, мыслить, чувствовать по-старому...  И это – уже не утилитарно-технический, а собственно гуманитарный подход к проблеме.   

Плутарх очень точно написал об Архимеде: попытайся кто-то самостоятельно решить те задачи, которые тот решил, он ни к чему бы не пришел, но познакомься он с решением Архимеда, то ему тот час же показалось бы, что он и сам с ними бы справился. И чтобы такой эффект был достигнут, Архимеду пришлось решить «сверхзадачу», одновременно и усложнив, и упростив (больше для нас, чем для себя) исходную задачу. В своей книге «Неслучайные случайности» (М., 1972) писатель Валентин Азерников резонно замечает, что Архимед едва ли отыскал бы решение, выполняя «узкоспециальное» задание  царя Гиерона, т.е. высчитывая удельный вес золота и серебра в короне, которую изготовили для правителя мастера. Да и нам, прочим,  какое дело, сколько того и другого металла в той короне? Зачем нам углубляться в эти частные и далекие от нас ‘know how’?  Но ведь криком «Эврика!» голый Архимед (если, конечно, так было на самом деле, в чем В. Азерников справедливо сомневается) возвестил Сиракузы не о выполнении царского заказа, а об открытии всеобщего закона «плавающих тел». И именно в силу своей всеобщности его открытие так или иначе затронуло наши жизни, наши судьбы. А как таковое - открылось людям для понимания: и тем, кто жил вместе с Архимедом в Сиракузах III века до нашей эры и тем, кто живет сегодня. Именно поэтому всеобщая закономерность, «не привязанная» к специализированному содержанию, видится нам простой. А, казалось бы, наоборот, - проще для уразумения соотношение удельного веса золота и серебра в пресловутой короне. Вот только это - не «задача для разума», который схватывает вещи разом. Хотя он легко ее решит. 

И тут я вспоминаю своего учителя, выдающегося психолога, академика В.В. Давыдова. Он писал: для того, чтобы тот или иной способ решения задачи приобрел для ребенка всеобщее значение, - т.е. оказался пригодным для решения не только данной задачи, но и целого их круга, -  он должен стать общим для группы детей, которые вместе с ребенком (и педагогом!) бьются над этой задачей. И тогда они уловят в нем ту простоту, за которой проступает его завершенность, совершенство и которая в итоге придает ему общечеловеческий смысл. Который, правда,  в облике собственной правоты приходится постоянно отстаивать в диалоге, а дискуссии.

Простота творения - оборотная сторона его «всеобщего эффекта», который не может оставлять безразличным большинство людей (Э.В. Ильенков).  Народная песня - всегда сугубо личностна, ее исполнение – необходимая часть ритуалов,  сопровождающих жизненные вехи, важные для всех и для каждого… Ее «простенький мотивчик» обычно не насвистывают под нос. Но и фактура сонатной формы - неизмеримо более сложная по своему содержательному наполнению - сухим остатком уходит в те же  простые и ясные смыслы: жизни и смерти, добра и зла, красоты и безобразия, правды и лжи, подлинности и вторичности…  И именно этим остатком,  а не своими эстетическими и  музыковедческими тонкостями (они - для специалистов и «продвинутых» ценителей), начинает жить своей жизнью в индивидуальных сознаниях, которые уже не могут быть такими, какими были до того.   

 

Творчество как обращение

 

Каждая их всеобщих форм бытия, универсалий  культуры (ценность, норма, модель поведения, способ действия,  орудие, знак, символ, архетип, как  ее ни называть) -  только инструмент, при помощи которого человек порождает, открывает, раскрывает, преобразует содержание собственного личностного мира, инструмент откровения о себе. Инструмент личностного роста, который прежде всего и усматривает в этих категориях гуманитарное знание.   Инструмент, при помощи которого человек овладевает (в смысле Л.С. Выготского) действительностью своего Я, а результаты этого «овладения» воплощает в культуре в виде «творений», адресованных другим людям, меняя тем самым ее облик. Творений-обращений, по терминологии выдающегося российского философа  Ф.Т. Михайлова, концепция которого лежит и в основе нашего подхода к пониманию личностного роста как «общегуманитарного» феномена.  Ведь о культуре можно говорить лишь тогда, когда люди беспрестанно делятся друг с другом опытом «самоовладения». Способ действия с  любым человеческим предметом, как очень точно пишет об этом Б.Д. Эльконин, воплощает в себе подобный опыт (а не просто опыт овладения самим по себе этим предметом как таковым). Для ребенка ходить на горшочек означает не мочить штанишки, есть ложкой – не хватать пищу руками… читать Конфуция или Гегеля - по большому счету, не мыслить на уровне обитателей Вороньей слободки. И дело не в каком-то «вопрекизме» культуры, ее надуманном (Эмилем Дюркгйемом и всеми, кто повторял его на разнородные лады: от социологистского - до персоналистского)  противостоянии индивиду. Просто это единственный путь выявить и заострить для него то фундаментальное ограничение, преодолев которое он сможет стать сомасштабным и самой культуре и миру в целом, за которым начинается сфера его свободы. Свободы найти и претворить только тебе присущее индивидуальное, сокровенное, оригинальное (подлинное).

Так и художественное произведение вселяет в нас порывы высокой страсти, в  которых наши повседневные, сиюминутные переживания наполняются иным смыслом, становятся специфически человеческими и человечными - вершинными и одновременно глубинными (см. ниже).  У меня в глазах сцена из советского фильма (названия не помню): вооруженный красноармеец с шумом врывается в музейный зал и, вдруг его «революционный пыл» пропадает… он останавливается, замирает среди  картин и изваяний,  а  потом стыдливо переводит взгляд  на свои грязные сапоги. Этот контраст  вызывает в нем какую-то внезапную эмоциональную метаморфозу. Конечно, не Аристотелев катарсис, но…  

Любая весомая мысль, искреннее чувство, честный поступок подобны бумерангу. Они огибают земной шар, задевают души других людей и возвращаются в твои руки. Но часто бывает так, что ты уже не узнаешь свой бумеранг. Настолько люди «нагружают» своими смыслами и тем самым  безгранично усложняют то, что для тебя было ясным и простым. Но такова плата за всеобщность этой простоты, в которую ты невольно посвящаешь других.

Всякое творение, произведение, это – послание, обращение к близким и значимым людям. Но не только к ним, но и к тем, о существовании которых мы, возможно, даже не подозреваем, но которые являются потенциально значимыми для нас. В этом – вся суть творческого воображения. Мы воображаем того, кого стремимся «приручить» (разумеется, в смысле Лиса из «Маленького принца» А. де Сент-Экзюпери) или «приручаем» не по собственной воле, даже еще не видя его и не ведая о нем. Воображение - это виртуальное общение со всеми и с каждым в отдельности, без «перехода на личности». С такими,  какие они есть и какими могут стать завтра, а не с такими, какими мы их себе придумываете. И все - больше ничего в «искусстве» воображения нет. Джоконда, «Фауст» и общая теория относительности - только поводы для такого общения. Так сказать, «побочные продукты» творчества...

Безадресное творчество было бы, в свою очередь, анонимным актом.  Даже если бы под творением стояла нотариально заверенная подпись творца. Воображение – всегда «авторский» процесс, ибо это  идентификация с другими без утраты собственной идентичности. Любая книга – это письмо к самому себе лишь постольку, поскольку оно – письмо к другому. И наоборот. Воплотиться в alter ego – мощнейший, хотя и преимущественно бессознательный мотив творчества. И неважно посредством чего происходит это общение и воплощение – написанного вами научного текста или компьютерной программы, созданного вами технического изобретения или  художественного полотна. Градации, конечно, разные, но суть – одна. Она выражает то, что называется креативностью в самом строгом смысле этого слова. Креативностью – как прыжку над своими наличными возможностями и «прорыву» к тем общечеловеческим перспективам, которые всегда глубоко индивидуализированы,  по-своему значимы для каждого человека. Креативностью – как актом личностного роста.

Поэтому настоящий писатель придерживается никогда не пишет «в стол» - только для публикации, пусть отсроченной на сколь-угодно исторически обозримый период! Ведь «письмо в стол» ограничивает мысль и снижает ответственность за результаты творческих усилий, в итоге - демобилизует и развращает, поскольку не позволяет погрузиться в исследование себя и освоение собственного внутреннего мира, посредниками в котором изначально выступают другие люди.

Средневековый алхимик в попытках извлечь философский камень вовсе не пытался добиться конкретного результата. Медитативно созерцая творящееся в своих ретортах, он причащался к таинству. Он не действовал, а священнодействовал. А главные превращения происходили не в ретортах и колбах, а внутри него. Там экспериментировало над собой его собственное Я. Реторты же и колбы были лишь зеркалом этого эксперимента. Эпоха Нового времени радикально изменила все. Человек перестал приобщаться к тайне и начал буквально выпытывать ее у мира. Создавая для этого все более совершенные орудия попытки в виде грандиозной системы машин, а сейчас – «суммы технологий» (С. Лем). Разум  Нового и Новейшего времени – пытливый разум. Его обладатели – естествоиспытатели, которые ставят опыты. А ведь нужно еще доказать, что ты выпытал тайну, а не получил ее в виде мистического откровения, которое к делу не пришьешь. Нужно повторить опыты (пытки) не один раз, нужно верифицировать и обсчитать результаты…

Это – Запад. Восток – совсем иное дело. Если человек западный выпытывает откровение (истину) у мира, человек восточный ждет, когда оно (она) снизойдет, «упадет». В связи с этим перескажу историю, рассказанную одним моим коллегой. Еще в советские времена наша делегация посетила Индию. И вот, в большом городе - то ли в Дели, то ли в Бомбее – наши соотечественники заплутали. За помощью они обратились к прохожему-индусу: как пройти на такую-то улицу? Индус встал по стойке смирно, слегка закатил вверх глаза, которые приобрели медитативное выражение... Простояв так минуты две, он резко сдвинулся с места и ушел. Не снизошло, не «упало»? А, может, - не «притянул»?

А  вот, «наш» Исаак Ньютон «притянул» свое  яблоко. Сел в осеннем садике и  «притянул». Сотни естествоиспытателей до него, наверняка, сиживали под яблоней, с которой падают яблоки, а закон всемирного тяготения «притянул» именно Ньютон. Да хоть трансцендентальной медитацией в яблоневом саду занимайся...  О дзэне сэр Исаак Ньютон имел, скорее всего, очень расплывчатое представление (если, вообще, имел) и уж, тем более, не практиковался в нем. Но, быть может, тогда за всем этим «дзэном» скрывается просто общечеловеческий талант? Дар принять дар?

Хорошо известно признание А. Эйнштейна: «Достоевский дал мне больше, чем сам Гаусс». Признание – не лишенное доли коварства: ведь сначала нужно стать хотя бы немного Эйнштейном (основательно покорпев над Гауссом), чтобы потом получать «подсказки» от самого Достоевского... Мы видели, что предшественник Эйнштейна по созданию физической картины мира И. Ньютон буквально притянул своей мыслью пресловутое яблоко. Если бы эта мысль не работала, то и целый яблочный ливень не спровоцировал бы великого открытия...

В экспериментах, проведенных психологами школы С.Л. Рубинштейна, испытуемому предлагалось решить геометрическую задачу. Наряду с основной задачей экспериментатор предлагал ему задачу-подсказку - более простую, решение которой как бы намекало на решение основной. Так вот, на начальных этапах решения испытуемый попросту не принимал очевидной подсказки: не видел в ней смысла, не различал ее связи с основной задачей. Только основательно побившись над основной, когда та уже была практически решена, испытуемый вдруг «неожиданно» обращался к задаче-подсказке...

Вывод читаем у Марины Цветаевой: «Дать можно только богатому и помочь можно только сильному. Вот опыт всей моей жизни».   

Когда я работаю в качестве практикующего психолога, то более всего боюсь не недодать совет или рекомендацию (существуют разумные границы, в которых это всегда можно сделать), а поспешить с этим, лишив «слабого» возможности самому стать «сильным». В итоге - настолько сильным, чтобы получать подсказки не только от «консультантов»,  но, что называется, и от Бога. Т.е. – в процессе работы с психологом активно занять позицию субъекта своего личностного роста (это – отдельная задача!), чем и определяется эффективность этой работы.

 

Искусство – ключ к пониманию личности и катализатор личностного роста

 

Ныне классическая работа Л.С. Выготского «Психология искусства» в основном создавалась в тот период, когда ее учительствовал в Гомеле. Будучи сотрудником Психологического института в Москве, он уже завершал свой труд  -  окончание работы падает на конец 1924 или начало 1925 г.  и представил его в качестве докторской диссертации (1925). Тем не менее, своими корнями поиски Выготского, как известно, вообще уходят в дооктябрьскую эпоху, в его ранние «гамлетовские» штудии в качестве искусствоведа  (1916). Первое издание книги «Психология искусство» вышло лишь через 40 лет после защиты докторской диссертации, текст которой она собой представляет – в 1965 г. (с предисловием Вячеслава Всеволодовича Иванова).

Вклад Л.С. Выготского в разработку общепсихологической теории был во многом определен тем, что он вначале формулировал свое понимание культурно-исторической детерминации индивидуального сознания на материале анализа «высшего» — психологии искусства как  развитой формы человеческой креативности – личностного обращения и чувственно-эмоционального общения людей в пространстве культуры и времени истории  и только затем распространял его на область исследования «психологической обыденности» - простейших утилитарных (инструментально опосредованных) психических актов. Процесс творения автором «Гамлета», его восприятия читателем и зрителем объясняет смысл и характер использования людьми «зарубок на дереве» и «узелков на память».

Работа Выготского - не о психологических «тонкостях» художественного творчества и восприятия, а  о том, что через эти через эти «тонкости» можно раскрыть подлинные глубины  человеческой личности в ее повседневных реализациях, механизмы личностного роста в общепсихологическом ракурсе.

Такой подход имеет значительную историко-фило­софскую и историко-научную традицию, идущую от «Поэтики» Аристотеля через «Этику» Спинозы к «Психологии искусства» Л.С. Выготского, его последующим изысканиям  в области проблематики  «аффекта и интеллекта».

Искусство и аккумулированный в нем потенциал общечеловеческого воображения является не просто средством социализации «сырого», «натурального» аффекта и даже, как полагал Выготский, «общественной техникой чувств» («техника» представляет собой нечто заимствованное извне), а содержит в себе механизм порождения «вершинных» родовых человеческих переживаний, например, таких, как катарсис. Правда, тот  же катарсис, по Аристотелю, - это  очищение от неблагородных, низменных (=«натуральных»?) страстей, а, стало быть, здесь признается и реальность последних. Но гений Аристотеля состоял в том, что он рассматривал катарсис не как одну из эмоций в ряду других, а как переживание переживаний, способное стать всеобщей мерой для всех остальных проявлений и форм эмоциональной жизни человека. В качестве же особенного эмоционального феномена катарсис, согласно Аристотелю, может быть испытан (возможно, единственный раз и далеко не всеми индивидами!)  лишь в ходе созерцания сценического действа – трагедии, т.е. он не обладает модусом обыденности, массовости, воспроизводимости.  Однако единожды пережитый, катарсис приводит к радикальной реорганизации (одухотворению) эмоционального мира человека, что придает иную форму  его многообразным феноменам, включая повседневные переживания. При этом «низшие» страсти, «натуральные аффекты» (которых у человека попросту не существует) не «вытесняются», а преобразуются в составе высших чувств[2]. Собственно, в нем они впервые и возникают. В вышеуказанных трудах Аристотель, Спиноза и Выготский, хотя и предполагают наличие у человека «натуральных аффектов», все же стремятся подчеркнуть в первую очередь именно это.

Аналогичная теоретико-методологическая установка реализуется и в рамках анализа  феноменов человеческой чувственности.

Около сорока лет назад Э.В.Ильенков писал, что всеобщие, развитые формы эстетического созерцания – формы творческого воображения -  служат своеобразным ключом к пониманию сути простейших актов восприятия. Сходную мысль (видимо, независимо друг от друга) высказывали писатель С.Моэм и искусствовед М.Я.Фридлендер: мы смотрим на мир своими глазами, но видеть его нас научили художники. Близкое по духу мы находим и у А.С.Пушкина: «Любви нас не природа учит // А Сталь и Шатобриан».

Отсюда не следует, что, скажем,  ознакомление ребенка с элементарными геометрическими формами должно предваряться изучением античных скульптур или полотен импрессионистов, а первая юношеская любовь не сможет возникнуть без  приобщения к образцам классической поэзии и прозы (хотя, если иметь в виду так называемую «культуру чувств» как основу  развитой эмоциональности, то последнее может оказаться не столь уж бессмысленным). О том же свидетельствует и наш опыт педагогической работы с дошкольниками. Коль скоро в искусстве мы застаем «профессионально развитую силу воображения» (Э.В.Ильенков), то и начинать воспитывать фантазию, на первый взгляд, было бы естественно с непосредственного введения детей в «мир искусства». Однако,  пока у ребенка (после 4 лет) не сложится необходимый опыт сюжетно-ролевой игры, внутри которой воображение формируется в своей «массовидной» форме, такое введение едва ли будет полноценным. Также и при дефиците игры посещение художественных занятий в дошкольном учреждении, разнообразных кружков и студий живописи, музыки, бального танца и т.п. не только не даст  желаемых развивающих эффектов, но и может превратиться в квазиучебную муштру (что чаще и наблюдается). Дело в ином. Поскольку «сила воображения» отчетливо кристаллизована в продуктах художественной деятельности, в способах их порождения и освоении, и исследователь-психолог, и педагог-практик может найти в этой деятельности модель для развития воображения в рамках игры, других видов детской деятельности и самодеятельности, ориентируясь на всеобщие   характеристики этой способности. В противном случае игра так и останется простой «символизацией» действительности, конструирование – комбинированием материала в практическом и умственном плане и т.д.

Другими словами, здесь действует общедисциплинарный регулятив, приверженцем которого был Л.С. Выготский: «высшее – ключ к познанию и преобразованию низшего». Этот же регулятив определяет по Выготскому, и стратегию построения «высокоорганизованной практики» как источника роста фундаментального знания в психологии. В частности, - практики образовательной.  В то же время, например, сенсорное воспитание дошкольников традиционно остается системой передачи сенсорных эталонов - средств формирования  обыденного восприятия обыденных вещей, социальных средств оформления повседневного опыта ребенка, но отнюдь не того, что в психологии называют «продуктивным» (В.П. Зинченко) или «порождающим» (А.И. Миракян)  восприятием, к которому способен «разумный глаз» (Р. Грегори).  Именно такое «восприятие» и такой «глаз» характеризует личность в отличие от «просто» человеческого индивида.  

Ключевым показателем сформированности у ребенка специфически человеческого видения мира является не само по себе умение ориентироваться (пусть даже – гибко и избирательно) на сенсорный эталон. Таковым можно считать способность к созданию художественного изображения как материализованного способа воображения и мышления формой, цветом, перспек­тивой и т.п. или к его осмысленному восприятию. Эта способность так­же опирается на определенные сенсорно-перцептивные «эталоны», но уже другого, необыденного типа.

Это соответствует логике, которой Л.С. Выготский  оставался верен в ходе анализа всей интересовавшей его общепсихологической, генетико-психологической, дефектологической проблематики. Для Выготского эта логика – диалектическая логика совпадения исторического и логического -  позволяет радикально реформировать  методологию современной психологии человека в целом. Она требует смены привычного вектора движения научной мысли «от низшего (неразвитого, простого) – к высшему (развитому, сложному)» на вектор «от высшего – к низшему» при анализе феноменов человеческой психики, которая только в этом случае может быть понята в своей принадлежности личности.

 

Голос Личности и «определение человека»

 

Автор основополагающей для нас концепции обращений Феликс Трофимович родился в Казахстане, в Чимкенте. И уже окружавшая его родной город степь несла тот образ культуры, который он воссоздаст в своих работах. К степному пространству вполне приложимы слова Ивана Ильина о  «русской национальной территории»: оно не знает пустот, разделенных «столбами». Его заполняет голос, который одновременно выполняет в нем и функцию мерки. Бiр шакырым жер, говорят казахи, что буквально означает расстояние на земле (жер) в один iр)  голос (шакырым).  Но голос – не просто мерка, а зов, обращение к значимому ближнему  в расчете на отзыв – заинтересованный и выразительный. На встречное адресное обращение к тебе, для кого-то тоже очень важному и значимому.  И только поэтому голос становится меркой, знаком согласия, как минимум, двоих. Великую степь объединяли голоса. В том числе – голоса акынов. В череде взаимных обращений, «зовов-отзывов» (не только вербальных), выражающих жизненную необходимость людей друг в друге и усиливаемых голосами подвижников культуры, и рождается человеческая общность.  

Иоганн Готлиб Фихте как-то заметил: зачем искать неуловимую метафизическую грань, которая отделяет животное от человека? Всмотритесь пристальнее в глаза того и другого. «Глаза животного – ждут, глаза человека – воображают». (Я бы позволил себе добавить: глаза человека иногда еще и «жрут», ну ладно, мягче  -  пожирают, ибо в воображении он уже вкушает сладость будущего обладания.)

О том же, но по-другому, сказано и у Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (передаю своими словами, но с сохранным смыслом). Животное ранено или попало в охотничью яму: оно стонет. Стон животного - это стон бессилия перед лицом безысходности. Импульсы немой боли, содрогающей все тело, заодно - и глосовые связки. Сугубо страдательная реакция. Напротив, плач младенца – это акция, выразительное обращение к силам взрослого, который должен придти на помощь и изменить обстоятельства: накормить, вытереть, сменить пеленки, убаюкать. Младенцу надоело лежать в кроватке? Его берут на руки и носят по квартире. Он покрывает немыслимые для себя расстояния в  этих всемогущих руках! Эти руки достают и вкладывают в его ручонки такое, о чем он даже не мог помечтать. О чем даже не мог попросить, потому что даже не подозревал о его существовании. Ну, например, - фотографию дедушки с того дальнего шкафа  ...Младенческий плач, утверждает Гегель,  это -  первый «манифест» зависимости   внешнего мира от нужд беспомощного  человеческого  существа, которое  еще не успело встать на ноги  и привлекает для удовлетворения этих нужд чужие сильные руки. Младенческий плач – это первый голос Личности (хотя еще и «чистой», по словам Гегеля).  Голос, без которого невозможен ее рост.

Отсюда и «определение  человека»: это - существо, способное чужими руками взять под контроль и изменить то, что своими - не в состоянии...  В тенденции - весь мир. Почему же это так и остается тенденцией? Все очень просто. В какой-то момент человек (ребенок в процессе своего развития, людская общность в процессе истории) уже не может «управлять» миром посредством призывов о помощи извне. Для этого ему приходится подключать свои руки и свою голову. Которым мир подчиняется значительно менее услужливо, чем взрослый подчиняется призывному плачу младенца...    

 

Эволюционизм без границ, или зачем человеку нужна короткая память

 

Наиболее бесперспективным способом понять природу личностного роста человека и его источников являются многочисленные попытки его осмысления в логике эволюционизма. Речь идет не только о естественнонаучной доктрине под названием «эволюционизм»,  но и о способе научного мышления в целом, который часто незримо проникает в сферу гуманитарного познания и без прямой апелляции к биологическим закономерностям, фактам и т.п.

Более того, под определенным углом зрения никакой непроходимой грани между человеком и животным не существует. И животные, и люди (как, впрочем, растения, грибы и кое-что другое) - представители живого на нашей планете. Но отсюда ведь не следует, что люди - это животные, хотя с подобным нарушением элементарной  логики встречаешься сплошь и рядом. Даже - у выдающихся умов: К.Маркс, вслед за Б.Франклином, определял человека как 'tool making animal' («животное, изготавливающее орудия»), Э.Кассирер - как 'symbolic animal' («символическое /пользующееся символами/ животное») и др.

Киты и рыбы входят в род обитателей моря, внешне они даже очень похожи друг на друга – такими их сделала среда обитания.  Но только плохо изучивший биологию школьник назовет кита рыбой,  опираясь на это внешнее сходство. Более добротное знание предмета позволит твердо усвоить, что кит – это млекопитающее. У рыб и китов предки были совершенно разные. А копнувший глубже (в прямом и переносном смысле) ученый-палеонтолог добавит: предполагаемый предок кита - индохиус, как предки и всех морских млекопитающих, жил на суше и был совсем не похож на своих биологических потомков, к которым с известной долей вероятности относят не только современных китов, но также гиппопотамов, свиней и даже верблюдов. Хотя внешне он не походил ни на первых, ни на вторых, ни на третьих, ни на четвертых, напоминая, скорее, небольшую лисицу или большую крысу.        

Так же – и в нашем случае. ...Вначале мы все на обезьяну грешили. Дескать, расплачиваемся своим человеческим существованием за грехи ее обезьяньи.  Но наука не стояла на месте. Неунывающие эволюционисты с энтузиазмом искали человеку все новых и новых родственников. И находили - то лемуров, а то и позднемеловых мышей. В Мертвом море был обнаружен микроорганизм, который по своему белковому составу идентичен человеческому глазу. Днем это одноклеточное «око» всплывает из глубин к поверхности воды -  но не для того, чтобы полюбоваться щедрым ближневосточным солнышком. А для того, чтобы заполучить от светила необходимую для жизни дозу энергии, которую к ночи эта бактерия отправляется перерабатывать обратно в глубины. Совершать там таинство хемосинтеза.    

Развитие генетики вооружило эволюционистов более совершенными методами идентификации родственников. Правда, вскоре выявилась некоторая несостыковка с высшими приматами. Оказалось, что в структуре ДНК обезьян и человека имеется около полусотни отличий, в том числе, достаточно принципиальных. Т.е. Бог создал человека не совсем по образу и подобию обезьяны. Но зато, видимо, в порядке компенсации в число наших генетических собратьев вошли свиньи, ДНК которых позволяет использовать их в качестве идеального поставщика донорских органов. 

Впрочем, главное открытие ждало впереди. В прошлом году опять-таки в морских глубинах отловили червя, генетический код которого, разве что, не воссоздает один в один генетический код человека...

Я понимаю, что все живое - едино внутри себя. И не только живое - все сущее. Даже Божий дар и яичница. А для кого-то яичница - и вовсе Божий дар.

 Но давайте поймем и другое. Василий Васильевич Давыдов как-то сказал: «Может, кто-то и произошел от обезьяны, но я – точно от человека. Я своих родителей помню». Другой известный психолог, с которым мне довелось общаться, Артур Владимирович Петровский говорил: заведомое отличие человека от животных - в том, что он знает бабушек и дедушек.

 Эволюционисты и, вообще, биологи мыслят глобально. Для них человеческий организм обладает «памятью» о всех своих предшествующих «реинкарнациях» в материале живого: от приматов – до бактерий. Эта длинная (не путать с долговременной) «память» по-своему воссоздает единство живого, но особой избирательностью, увы, не отличается. Слепо доверяясь ее показаниям, можно придти к выводу о том, что между амебой и Эйнштейном никакой существенной разницы нет (Карл Поппер). Память, которую имели в виду психологи, намного короче (не путать с кратковременной памятью). Но именно она позволяет человеку связать мир в себе в некое целое. Именно благодаря ей человек становится по-настоящему родственен всему живому и неживому.  

Ведь, расставаясь раз и навсегда с материнским лоном, он не попадает в абстрактную внешнюю среду, состоящую из ничего не значащих вещей и явлений. Эту среду с заботой и любовью создают для него близкие и родные люди в пространстве детской. Потом – всего дома. А позже приходят другие люди, через которых он открывает куда более широкий и далекий мир. Что человеку до птиц?  Ничего – если они не напоминают ему об эмоциональной связи со значимым человеком. С другими людьми, в пределе – всем человечеством. Из детства мы выносим не только воспоминания о веселых попугайчиках, но и о том, как в погожий весенний день выбирали их с мамой  в зоомагазине, а вечером дома учили с папой разговаривать. Это было так замечательно! Как и соловьиная трель в парке, которая так волновала сердце, потому что рядом сидела Она. Как и полет чайки Джонатан Ливинстон, в котором я узрел образ собственной свободы… Что человеку – птица? Что ему – Гекуба? Что он – Гекубе? Что ему – Мир? «Степень родства» во всех случаях подсказывает не длинная, но лишенная осмысленности, «природная», эволюционно-генетическая память, а та самая короткая – истинно человеческая. Память обо всем мире – личностная память.

Как тут не вспомнить Экзюпери:

 

«Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мной. Все ку­ры одинаковы, и люди все одинаковы. И живется мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь точно солнцем оза­рится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом - смотри! Ви­дишь, вон там в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пше­ничные поля ни о чем мне не говорят, И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приру­чишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру...»

 

В заключении – еще одна иллюстрация о различии «природной» и «человеческой» памяти, и не только памяти.

Всем известна та ревностность, которую в материнстве проявляют лосихи.  Не приведи встретить лосиху с детенышем в лесу. Любое неловкое телодвижение может быть расценено мамой как потенциальная угроза для детеныша. И тогда останется лишь уповать на судьбу или на умение лазить по деревьям. Но зоопсихологи провели опыты: лосенка подбрасывали лосихе не на ее территории. Так вот, в «чужом» месте лосиха не узнавала собственного детеныша, более того – пыталась забить его ногами.

…Многим знаком рассказ Рэя Бредбери «Голубая пирамидка».  Напомню сюжет.  В далеком будущем роды принимает специальная родильная машина. И вот, однажды машина дала осечку: отправила новорожденного в иное измерение. В итоге в «родном» измерении он принял вид голубой пирамидки. Родители  впали в смятение: существо, имеющее такой образ, не может жить в нашем мире.  Но специалисты сказали им, что в другом измерении голубая пирамидка имеет вид обычного человеческого ребенка. Они предложили родителям самим удостовериться в этом, перенесясь при помощи техники в то же измерение. Но предупредили, что вернуться оттуда будет уже невозможно. Там они навсегда останутся со своим ребенком. А в этом мире приобретут образ голубых пирамидок.   

Рассказ завершается описанием того, как на лужайке около дома две большие голубые пирамидки заботливо выгуливают третью - маленькую…



[1] Это, кстати, отмечает и Жиль Делез (один из наиболее тонких и точных западных интерпретаторов  Спинозы),  анализируя Спинозовскую идею могущества, или способности (см.: Делез Ж. Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. М., 2001. С. 401-409).

[2] Первые специфически человеческие переживания младенца зарождаются в поле «высшего» (духовного) чувства - материнской любви. Изначально младенец «по-человечески» переживает именно это материнское чувство и лишь в силу этого – события внешнего мира и собственные психосоматические состояния. Перед нами не просто глубоко интимное переживание эмоций другого, пусть родного и близкого, человека: по Выготскому, младенец и мать выступают носителями единой психической, в первую очередь - эмоциональной общности. Поэтому материнская любовь – порождающее начало эмоциональной сферы ребенка, ее внутренняя формообразующая инстанция и в этом смысле – собственная «часть». Таким образом, пользуясь терминологией Выготского, реальная форма психической (эмоциональной) жизни с самого начала вызревает и складывается в составе ее идеальной формы.